день второй

Второй день целиком и полностью типографика любимая! Добровинский и Серов выступали на контрасте. Один говорил о свободной и экспрессивной китайской каллиграфии, другой о строгой и выверенной классической типографике по Чихольду. В одной теме царят чувства и эмоции, в другой разум и четкая структурированность каждого элемента.

Примеры китайской каллиграфии седьмого-восьмого века - совершенно чумовые, завораживающие своей изысканностью вещи. Сложно поверить, что такая степень "дизайнерскости" случилась в их краях тысячу с лишним годков тому назад. Что тогда было в Европе? Мало чего хорошего, надо признаться. Так что в контексте визуальной культуры (впрочем, как и во многих других), Поднебесная оказывается на порядок более продвинутой и опытной, чем Европа. В Китае уже была тысячелетняя развитая цивилизация, а мрачно-средневековой Европе оставалось еще куковать пять шесть веков до Триченто, не говоря уж о высоком Возрождении… До ренессанса легкой и изящной антиквы еще ждать и ждать - в тех немногих местах, где умеют читать и писать в ходу тяжеловесное и малоудобоваримое раннее готическое письмо. А в это время в Китае визуальная культура достигает такого уровня, до которого и сейчас взлететь ой как непросто.

Впрочем, и отношение к произведению искусства в Поднебесной империи было совсем другим, чем в европейской традиции. Каллиграфические свитки ценились чрезвычайно высоко (это, впрочем, роднит восточную традицию с западной), вот только жизнь произведения не кончалась с моментом, когда автор проводил последний штрих. Откуда, думаете, такое количество красных печатей на свитках? Все очень просто - это клейма владельцев этих скриптов. И ставили эти печати, как видите, не на обратной стороне, не в уголочке, а так, не мудрствуя лукаво - бац, прямо так нескромно поверх письма. И ничего, не падал свиток в цене, даже наоборот, переходя от поколения к поколению, от владельца к владельцу только дорожал. Признаться, сложно представить такое отношение европейца, скажем, к полотнам какого-нибудь, скажем, Тициана, или любого другого Мастера. Будь тогда пуленепробиваемое стекло, так и упрятали бы, как нынче Джоконду (да, и не ее одну). А там, если рвался свиток, так счастливый его китайский обладатель заклеивал как придется. И ничуть это не похоже на кропотливую реставрацию - так, поверх, бумагой другого оттенка, нисколько не смущаясь непосредственного грубого (на дикий европейский взгляд) общения-обращения с предметом высокого искусства. А кто теперь скажет, что эти красные печати портят эти произведения? Вот уж, скорее, наоборот. Так что китайцы уже тогда кое-чего разумели в этом вопросе.

А еще Добровинский рассказывал много своих жизненных историй - как пошел в художественную школу, как ее потом забросил, как служил в армии, занимаясь, в своем роде, каллиграфией (а именно, переписывая плакатным пером тексты для всяческих стендов и подписывая красиво письма своих боевых товарищей). Рассказал историю о том, как возвращался как-то на поезде с одной из своих весьма успешных выставок из за границы. И соседом по двухместному купе ему попался хороший попутчик - из бывших военных, а в те дни занимавшийся бизнесом (довольно типичная фигура, надо сказать). Мало помалу разговорились. То да се. Евгений Максович ехал с папкой - художник. Показал попутчику свой каталог, в котором у некоторых работ было указано время, которое заняло их исполнение. А, учитывая тот факт, что Добровинский каллиграф весьма стремительный и экспрессивный, время там стояло такое - 20 секунд, 30 секунд, 40 секунд… Попутчик поинтересовался, продаются ли такие работы и за сколько. Ну, назвал ему Добровинский примерный ценник… а зря… хотя, что было делать? Было видно, как у отставного офицера зашевелились в мозгу вычисления - это сколько же он зарабатывает за полный восьмичасовой рабочий день! И как только вычисления были закончены, во взоре вспыхнула едва сдерживаемая ненависть. В общем, напрасно пытался Евгений Максович убедить своего соседа в том, что продается одна из сотни, и что восемьдесят процентов листов идут прямиком в мусорную корзину, и что не все так просто, и что гармонию алгеброй не это самое, и все такое. Попутчик потерял былое безмятежное расположение духа и бодрый аппетит, по всей видимости, надолго. Конечно, непросто человеку далекому от творчества безболезненно уложить в мозгу тот факт, что художник получит за двадцать секунд работы примерно его годовую пенсию…

После обеда, состоявшего из овощного супчика, салата из свежих огурчиков со сметаной и неплохого куска свинины с картошкой, Сергей Иванович продолжил начатую вчера типографическую историю. Состояла она во многом из чихольдовских цитат. А тематически продвигались от малого к большому, от частностей к целому. Литера - слово - строка - абзац - полоса набора - композиция в листе. Отдельные песни - заголовки и подзаголовки, титулы, обложки, колонтитулы и прочая и прочая. Все покамест в контексте классической типографики. Модернистская парадигма ждет нас завтра. А пока антиква со всех сторон. Больше межбуквенные, меньше межсловные - будет строчка. Забудьте о внутритекстовых выделениях полужирным или разрядкой - разобьете строку и "серебро" полосы набора. Выделяем курсивом в прямом массиве текста и наоборот. Капитель, скорее в заголовки, хотя, может быть и для внутритекстовых акцентов. Межстрочные больше, но не кардинально. Заголовок по центру, абзац "на круглую". Самый тонкий штрих рисованной буквицы не должен быть тоньше самого тонкого штриха шрифта самого мелкого кегля, использующегося в книге, а самый толстый штрих ее же не должен превосходить самый толстый штрих самого крупного шрифта… Поди разберись! Это и многие другие тонкости для того, чтобы слушатели постепенно превращались в посвященных. Поля на правой полосе увеличиваются от внутреннего против часовой стрелки, на левой, соответственно, по часовой - внутреннее, потом верхнее, потом внешнее, и самое широкое - нижнее. По Чихольду только так и никак иначе… Впрочем, многие чихольдовские максимы спорны, несмотря на непререкаемый авторитет и апологетичность автора. Цитата (по памяти): "Многие люди до сих пор следуют дурной привычке ставить книгу на полку в суперобложке, в то время как суперобложка служит своего рода рекламным плакатом книги в магазине и после покупки ее место, как и пустых сигаретных пачек, в мусорной корзине…"

Сравнивая свое лично восприятие занятий с Сергеем Ивановичем годовой давности, могу сказать, что сейчас мне куда интереснее. Просто по той причине, что год назад мне почти не приходилось заниматься многостраничными изданиями, и разговор о полосе набора был для меня более абстрактным. Сейчас, когда я делаю журнал, каждое слово обретает вещественность и новое для меня звучание в контексте моей собственной причастности к теме. И пользы от этого неизмеримое количество. Думаю, что осознать это участники смогут только вернувшись из Школы к своей повседневной работе.

После Сергея Ивановича, пришел Юрий Гулитов, занятие которого я пропустил, несмотря на то, что оно обещало быть весьма интересным. Юрий развернул в компьютерном классе мультимедийный проектор и собирался показывать всякие шрифтовые нарочито рукотворные изысканности. Но мне надо было бежать на встречу, и я убежал. Впрочем, судя по тому, что мелькало на экране в момент подготовки презентации, материал для меня не новый - многие работы публиковались, и я их до этого в журналах и каталогах встречал неоднократно. Да, и руками сегодня делать ничего не планировалось. Вот завтра - другое дело! Предстоит рукотворный день - у Добровинского планы дать нам порезвиться с каллиграфией, у Гулитова тоже будем рисовать. Так что завтра предстоят практики. Жду с нетерпением!

И хватит на сегодня.

С приветом,
Митя Харшак.